Музыкантки Русина Лекух и Саша Гефен больше двух лет ездят по регионам России, записывая песни женских хоров и общаясь с местными жительницами для своего проекта «Песни ее стороны». В январе 2026-го они побывали в пяти деревнях в Карелии — там они записали карельские и вепсские песни.
«Бумага» спросила у Русины и Саши, как женщины проживают свой опыт через музыку, как на национальные традиции повлияла советская эпоха и чем отличается фольклор в разных регионах.
— Расскажите про свой проект — как вы начали им заниматься?
Русина: Этот проект мы придумали в конце 2023 года — долго обсуждали и думали, что именно хотим изучать. Но точно понимали, что хотим исследовать современную российскую музыку.
Мы обе музыкантки и вокалистки, всю жизнь занимаемся музыкой, пишем и выпускаем. А Саша еще — музыкальный психотерапевт. Мы познакомились в Москве на сонграйтерском воркшопе в 2019 году. Позже мы начали обсуждать совместный экспедиционный проект. Мы обе уже имели опыт с музыкальным и региональным контекстом — я например, работала несколько лет по программе «Учитель для России». Саша тоже много ездила. Был еще проект «Кружок», с которым Саша делала музыкальную резиденцию в Вязьме.
Мы решили, что хотим через музыку поработать с разными опытами людей: не супермедийных, а иногда и маргинализованных. Мы поняли, что хотим исследовать, как женщины сегодня в России собираются и поют в разных местах. Хотим понять, зачем они это делают, как живет эта традиция и из чего состоит.
Саша: В августе 2024 года мы совершили свою первую вылазку во Владимирскую область небольшой командой: я, Русина и фотограф Паша. В апреле 2025 года у нас была вторая поездка в Пермский край.
— В чем была основная идея?
Русина: Нам интересна практика совместного пения. Фольклорную традицию репрессировали в России. Часто она связана с миноритарными народными традициями, которые либо не сохранились вообще, либо сохранились лоскутами. Это нигде не выложено, не архивировано и не систематизировано.
Через все наши интервью и встречи проходит сквозной линией тема горечи и утраты. Вокальная музыка — это способ выражения эмоций и подхода к бытовым ситуациям: кто-то женился, умер, ушел на войну, доит корову, готовим обед. Мы заметили, что тяга к пению очень часто сопряжена с желанием принадлежности, солидаризации, совместного коллективного опыта и гореванием — по культуре, по мамам и бабушкам.
Региональную призму мы взяли, потому что обе из Москвы: музыкальная культура, в которой мы формировались, очень эклектичная. У меня, например, не было никакой традиционной музыки, с которой я бы выросла. Нам было очень интересно исследовать чужой опыт.
Мы задаем себе вопрос: «А что вообще является современным фольклором? Что такое фольклор?» Это культурный код и материал, который всем знаком. Например, в Пермском крае сохранилось больше аутентики. Хотя чаще всего бывает микс, где есть и военная песня XX века, и современные композиции.
Нам любопытно, с помощью каких композиций люди проживают действительность и приходят к тому, чтобы петь. В одной из деревень во время ковида бабушки ради досуга начали собираться и вспоминать, что пели их бабушки — так по фрагментам они собрали себе репертуар.
— Почему вам интересен именно женский опыт?
Русина: Опыт среднестатистической женщины, которая живет в небольшом российском населенном пункте, редко бывает кому-то интересен. В медиа мы видим много новостей про политическую ситуацию, войну, социально-экономические проблемы, а опыт женщины с детьми, коровой, мужем — будь он жив, мертв или на войне — встречается редко как предмет публичного интереса.
Мы сами женщины, но наш жизненный опыт, естественно, сильно отличается по всем параметрам. Нам хотелось нащупать точку соприкосновения, и вокальная музыка — это коммуникационный мостик.
Саша: У меня есть очень простой ответ на этот вопрос: потому что женщины поют, а мужчины не поют — или делают это сильно реже. Для женщин пение становится естественным проявлением себя и способом выражения чувств. К тому же, поющая женщина — это приемлемый образ, особенно для патриархального общества.
Русина: Женщины поют колыбельные, есть подвиды женской работы по хозяйству в фольклоре, где на каждое действие [есть своя] песня. Доишь корову, шьешь, стираешь — есть песня. Так музыка возникает естественным образом.
В большинстве мест, в которые мы приезжаем, все дома культуры и локальные группы держатся на женщинах. Досугом в небольших населенных пунктах обычно занимаются женщины: они собираются, приходят на уроки вокала, выписывают себе там педагогов из регионального центра.
— Чем вам интересен проект с профессиональной, музыковедческой точки зрения?
Русина: Саша — крутая специалистка в терапевтической силе музыки и в том, как пение работает с эмоциями. Мне интересно, что люди выбирают петь и какие смыслы они в это вкладывают.
Иногда героини поют песни, которые эстетически мне не откликаются. Большинство коллективов прямо говорит, что им не хватает локальных репертуаров. Самое интересное — сопоставить личные истории наших героинь с тем, что они поют. Например, исполнение казачьей рекрутской песни может значить и тоску по родственникам, которые сейчас находятся в зоне военных действий, и попытку объяснить себе, что происходит вокруг категориями из песни — долг, родина или что-то иное.
Вокруг всегда есть оптика коллективности: большая часть героинь набирают кого-то к себе, обучают. Фольклорная музыка предполагает объединение и совместный вокальный поиск. Интересно, почему они собираются — не по обязательству, не вокруг какой-то институции, а просто петь.
— Какие региональные особенности в репертуаре вы замечали? Насколько музыка привязана к региону?
Саша: Когда мы были в Пермском крае, там [репертуар] был больше прикреплен к местным песням, а во Владимирской области [этого] очень мало.
Русина: Они поют то, что есть в доступе. Есть локальная традиция — поют ее. Если ее нет, поют то, что поется. Наша гипотеза в том, что чем дальше от Москвы, тем больше найдется локального материала.
Очень часто мы сталкивались с восстановлением материала. В Перми была героиня, которая узнала, что она коми-пермячка, и сама стала копать материал. Мы часто видим интерес к корням и идентификации с чем-то, что старше, больше и мудрее нас. Это желание быть частью коллективной идентичности: что такое я и мой народ, что такое я и мои односельчанки?
— Почему в этом году вы решили поехать в Карелию? Чем вас привлек регион?
Саша: Мы хотели поехать на север. Карелия — очень интересный регион: не совсем русский, он заселялся после финской войны. Мы поехали в восточную часть Карелии, вокруг Петрозаводска.
Русина: В твиттере я была очень много лет подписана на аккаунт «Карельские пословицы», но сама никогда не была в Карелии. У меня есть подруга-финка, которая знает некоторые карельские традиции. Казалось, что это аутентично, красиво, любопытно и легкодоступно с транспортной точки зрения. За месяц до экспедиции я ничего не понимала про Карелию — знала, какая там природа, что это близко к Финляндии, что там сохраненный карельский язык, который [сейчас] восстанавливается.
— А в итоге какие у вас остались впечатления от Карелии?
Саша: Мы проехали две тысячи сто километров. Поначалу переживали, что поехали зимой, но на деле это было хорошим решением: на дорогах очень много ям, а снег залатал все дыры, и мы достаточно комфортно проехались по всем местам. Мы видели северное сияние, познакомились с невероятными людьми.
Ощущение, будто мы побывали на другой планете. Выпало очень много снега — это было невероятно красиво. Мы увидели другой быт людей: наши героини еще помнят времена, когда между деревнями они плавали на лодках по озерам — в Карелии вдоль дороги может располагаться 20 маленьких озер.
Нас поразило наличие такого большого количества маленьких культур в одном месте: люди говорят на своем языке, поют свои песни, делают костюмы и предметы быта, совершенно непохожие ни на что, что я видела раньше.
— Где вы были и что вы собрали в Карелии?
Русина: Мы собрали три вида разных материалов: фотографии героинь, записанные разговоры, которые мы превращаем в тексты, и самое ценное — песни, которые для нас исполнили.
Саша: Мы были в пяти населенных пунктах — Калевала, Видлица, Шелтозеро, Юшкозеро и Петрозаводск. В Калевале женщины поют авторские песни на карельском — руководительница хора сама пишет для них.
Шелтозеро — это центр вепсской культуры: там хранительница этнографического музея участвует в хоре и ездит с ним по России, показывает песни.
Русина: Наши герои — обычные люди, не звезды, не профессиональные музыканты. Мы документируем жизнь коллективов, которые сами себя называют любительскими: например, в Видлице половина хора — это сотрудницы местного центра паллиативной помощи, которые наняли себе педагога по вокалу и образовали коллектив. В Шелтозере почти все участницы хора — учительницы и сотрудницы местной школы.
Все героини начали петь, скорее, случайно, но музыка оказалась для них эффективным способом поддерживать локальное сообщество. В Калевале поют на карельском, в Шёлтозере — на вепсском. Они аккомпанируют себе: это может быть дудочка из тростника или камушки, которые создают перкуссию.
— Насколько карельская музыка насыщена национальным подтекстом и аутентикой?
Русина: В каждом регионе было большое белое пятно под названием «советское время». Во время коллективизации и индустриализации в 1920-1930-е годы люди еще помнили [традиции], а потом нельзя было говорить на национальных языках — в лучшем случае за это делали замечания. Язык и песни сохранились полулегально как часть семейного, кухонного общения. После распада СССР эту музыку и традиции стали активно изучать как местные, так и финны — они очень интересовались и помогали финансово.
У местных есть, на чем строить национальную идентичность — сохранившиеся пословицы, поговорки, песни, фольклорный материал. В местных школах преподают локальные языки, но всего один час в неделю, а детям негде поддерживать эти языки в разговорной практике. Наследие есть, но практик его поддержки мало, и одной из самых концентрированных становится как раз пение.
— В чем заключается аутентика Карелии и быта местных жителей?
Саша: Мы всё время спрашивали: «Что такое — быть карелкой?» Отличительная черта карелов — особое отношение с природой. Лес, вода, озера — это источники силы. Летом многое связано с рыбной ловлей — это огромная часть семейного досуга. Еще все обязательно занимаются ручным трудом — например, ткут ковры.
Мы все пытались отыскать руны — это такие местные песенные сказания, когда ты садишься у костра и начинаешь на лад петь все, что с тобой произошло за день. Бывают более сложные руны — типа легенд: как кто-то родился, с кем-то встретился, женился и родил ребенка.
Русина: Руны еще можно сравнить со скандинавскими эпосами про божеств. Руны сейчас очень сложно услышать, хотя это одна из самых очевидных традиций, — их не ставят даже в музее рунопевцев.
В Юшкозере, где все состоит из озер, каждая пожилая женщина знает, как починить лодку и как рыбачить. В деревнях очень часто не запирают дома: если тебя нет дома, ты просто ставишь лопату около двери — это означает, что дома нет никого. Еще многие женщины делают своих кукол, плетут ковры.
Мы наивно всех спрашивали: что такое — карельская, вепсская культуры? Вепсы нам сказали, что они очень интровертные и связаны с природой. Эта идентичность внешне не насыщена, но ее главный держатель, наверное, — язык.
— А как местные жители в Карелии воспринимают эту практику совместного пения? Для чего она в этом регионе?
Саша: Для людей это, скорее, переживание совместности. Они всегда говорят: «Мы друг другу как семья». Песня позволяет им эту совместность чувствовать всем телом — это про ощущение, что ты не один.
Например, в деревне Юшкозеро живет 300 человек, в основном — женщины старше 60–65 лет. Там есть школа, в которой каждый год все меньше и меньше учеников, и уже маячит перспектива ее закрытия. Местные жительницы, будучи в глобальной изоляции, продолжают быть друг с другом и с теми, кто пел эти песни до них.
Чувствуется утрата как доминанта. В Калевале мы слышали карельскую песню про маму: в ее сюжете есть дом, который всегда остается неизменным, хотя поколения меняются. Сейчас это стало исключением: люди разъезжаются из этих мест из-за нехватки рабочих мест. Мы часто слышали «Было бы здорово, если бы у нас открыли рабочие места, бизнес — тогда бы наша молодежь не разъезжалась». Наверно, чтобы компенсировать это и почувствовать свою принадлежность сообществу, люди и поют.
В Карелии мы услышали много национальных языков, но нельзя сказать, что наши героини скучают именно по языку — скорее, по ощущению семейности и предсказуемости. Младшему поколению сложно что-то передавать — они не всегда рядом, а от прошлого все оторваны из-за Советского Союза.
— Какие главные особенности карельской женской песни вы заметили?
Русина: Лирически образ карельской северной женщины ярко проявляется в сюжетах песен. Карелка и рыбу ловит, и лодкой рулит, и шьёт, и вышивает. При этом, это очень семейная, но независимая сильная женщина. Это чувствуется в текстах. В карельских сюжетах женщины хорошо представлены. Это наше наблюдение, но карелки в текстах и песнях очень субъектные и яркие. Мы мало видели сюжетов женской судьбы, которая сопровождает мужскую.
Непонятно, в силу чего больше субъектности — может, из-за северной природы. Есть больше опорности, акцента на женской судьбе — в русских песнях много про женскую долю, которая не всегда сопряжена с субъектностью. В карельских сюжетах у женщин больше ролей и обязанностей.
Саша: Мне запомнилось то, что в карельских сюжетах дело происходит в лодке или вокруг лодки. У меня осталось ощущение, что в карельских песнях меньше безнадежности, чем в русских. В них много опоры — на природу, род — и ощущения, что все не так плохо.
Что еще почитать:
Петь в хоре — современное хобби. Собрали любительские проекты и профессиональные коллективы, которые стоит послушать.
«Женских» названий улиц в Петербурге в 14 раз меньше, чем «мужских». Что еще мы узнали из нового исследования городских топонимов.
В Петербурге работает Финский театр — все спектакли идут на финском языке (хотя актеры его не знают). Как появился этот проект?
